Как народ книги сумел сохранить свое главное культурное достояние и почему это важнейшая часть нашей истории

 

Побывал в музее АНУ на презентации новой книги профессора Семена Якерсона «Над еврейскими рукописями. Очерки о книгах и людях».

То, что в пятницу, фактически в выходной день, в 10 утра, в Тель-Авиве собрался полный зал, говорит не столько об интересе к теме (во что просто трудно поверить), сколько о популярности автора, а вернее даже сказать – лектора. Поскольку вряд ли многие сидящие в зале читали и могли понять его научные труды, но все знали, что слушать его – редкое удовольствие, ради которого не жаль встать пораньше и  потратить выходной день.

Фото из личного архива С. Якерсона

Якерсон  – крупнейший в мире специалист по древним еврейским текстам, рукописям, манускриптам и книгам. Область узкая, довольно закрытая, мало кому понятная и вообще известная. Квантовая физика, например, наверняка сложнее для понимания, но, по крайней мере, все знают, что она есть и нужна.

А чем занимаются специалисты по древним рукописям, как они это делают  и зачем – темный лес.

Между тем это очень еврейская наука, можно сказать – одна их основополагающих еврейских наук.

Ведь мы – народ книги. Даже если считать – Книги, хотя и она не одна. Так вот, Якерсон и его коллеги изучают, как эти книги, сформировавшие наш народ, к нам пришли, какие изменения претерпели в пути, как их читать и как распознавать скрытые в них смыслы. Зачем это нужно современному читателю святых книг – вопрос той же степени рациональности, как зачем врачу знать особенности анатомии и физиологии человека, если есть утвержденные методики применения лекарств и протоколы лечения.

Закономерное исключение

В светской науке, в мире вообще эта  профессия представлена очень немногими учеными. Но и среди этого избранного меньшинства  Якерсон – уникальное явление. Дело в том, что он занимался изучением древних еврейских рукописей в антисемитском СССР, где даже слово «еврей» принято было произносить, стыдливо снижая тон, а всякий интерес к еврейской тематике, тем более ивриту, воспринимался приверженностью к сионизму, который в то время советской идеологией был возведен  в ранг едва ли не самой страшной опасности режиму.

В своей лекции на презентации книги в АНУ Якерсон сказал, что был единственным в своем поколении (30-40-летних ученых) евреем в Институте востоковедения (официально – Ленинградском отделении Института востоковедения АН СССР) и единственным не востоковедом в этом институте. Оба эти исключения из правил тесно связаны и производны друг от друга.

Тут для представления всей полноты и уникальности этого казуса  я позволю себе личные воспоминания.

Заканчивая школу, я знал, что буду поступать в Ленинградский университет — ЛГУ. Лишь в выборе факультета колебался. Одним из предпочтений  был Восточный. Брат, в то время студент Академии художеств (это по соседству – тоже на Университетской набережной) сказал, чтобы я выбросил это из головы.

Его аргумент был убедительным до убийственности. Все студенты ЛГУ после военной кафедры получают звание младшего лейтенанта,  и только восточников производят сразу в лейтенанты. То есть это, как в военное училище поступать или в МГИМО, для  евреев закрытых по определению.

Мы тогда, конечно, знать не знали и знать не могли, что Восточный факультет действительно готовил прежде всего переводчиков и военных советников для дружественных армий. Каких именно – теперь-то можно не гадать. Я ведь заглядывался на отделение семитологии, так что меня и на порог этого факультета нельзя было допускать.

Мне еще предстояло на собственной шкуре убедиться, что и куда менее престижный, зато весьма идеологический факультет журналистики (по крайней мере, его дневное отделение) после Шестидневной войны для евреев закрыт. Но то, что Восточный – запретная зона, было понятно и по лишней звездочке на погонах.

Однако, когда еще в Ленинграде узнал о сотруднике Института востоковедения Якерсоне, я подумал, что исключения все же были, и корил себя за нерешительность – следовало все же попытаться.

Поэтому, когда мы с ним, наконец, встретились пару лет назад, уже  в Иерусалиме, благодаря Константину Швейбишу, я его первым делом при знакомстве спросил – как удалось поступить на Востфак? Потому что догадки, конечно, возникали – самые нелицеприятные.

Но оказалось, что и они напрасны. Один из ведущих питерских востоковедов-семитологов Восточный факультет ЛГУ  не кончал, и поступать туда даже не думал. В отличие от меня, провинциала, ему, коренному ленинградцу и сыну японистки, было изначально ясно, что это для него абсолютно закрытая территория.

Фото: Википедия

Он окончил Институт культуры, который в ленинградской молодежной среде презрительно называли институтом культуры и отдыха, считали не столько вузом, сколько ярмаркой невест. И стал наглядным примером того, как не место красит человека, а человек место.

По первой профессии Якерсон – библиограф. И, уже оказавшись в Институте востоковедения, нашел в этом преимущество перед своими профильно дипломированными коллегами. Они, как оказалось, не умели правильно составлять каталоги.

А необходимые семитологу иврит и  арамейский выучил самостоятельно, как и литературу на них. Оба эти образования – непрофильное официальное и профильное домашнее — плюс природные таланты помогли ему совершить то, что до него и без него не удавалось никому.

Непрочное  национальное достояние

Так сложилось (а как – об этом отчасти его новая книга), что самая богатая в мире сокровищница  древних еврейских рукописей, манускриптов и книг была собрана в Петербурге. А описал, расшифровал, систематизировал и каталогизировал ее востоковед-самоучка Семен Якерсон, которому по причинам происхождения был закрыт путь на факультет востоковедения, и потому он проник в эту науку с черного хода, став библиографом. Классический случай того, как не было бы счастья, да несчастье помогло.

Причем это счастье не одной научной биографии и даже не одной науки, а всех нас — всего нашего культурного наследия. Поскольку мы – народ книги, и до истоков древнейших и важнейших еврейских книг сумел докопаться, разобраться и упорядочить их Семен Якерсон. А это – фундамент и основа нашей национальной культуры. То, без чего не было бы и нас. Или были бы мы другими, хуже.

На протяжении многих веков эта хрупкая цепочка разрывалась так часто и резко, что могла прерваться совсем. Грабежи, погромы, войны, пожары, наводнения, подвальная сырость, нашествия грызунов и куражи вандалов… Буквы размываются и выцветают, бумага – непрочный носитель, даже если это пергамент.

Каждый дошедший до нас манускрипт, каждый свиток и лист, даже фрагмент страницы – чудо спасения от забвения, элемент  для возрождения, звено для воспроизведения оборванной цепочки – надежда…

«Над еврейскими рукописями» — 20-я книга профессора Якерсона. В предыдущих он описывал древние книги, а в этой – выполняет завет своего старшего товарища и коллеги по Институту востоковедения: рассказать не только о древних рукописях, но и о людях, сохранивших их для нас.

По мне, самое интересное в истории – это собственно истории. То, что на иврите, где оба эти слова избавлены от омонимической тождественности, называется – сипурим.

Для примера приведу несколько сипурим от профессора Якерсона, которые и он сам рассказал в своей лекции на презентации в АНУ.

Спаситель народа…

Основная часть богатейшей в мире коллекции еврейских рукописей в Петербурге, над которой Якерсон работал практически всю свою научную жизнь, собрана и введена в научный оборот караимским общественным деятелем, исследователем и коллекционером Авраамом Фирковичем.

Авраам Фиркович. Фото из книги С. Якерсона 

От себя разъясню. Этот человек, о котором существуют разные мнения и в научном, и в еврейском мире вообще, сыграл в судьбе своего народа выдающуюся роль. Буквально – спас его от уничтожения.

Он добивался и добился, в конце концов, что власти Российской империи перестали отождествлять караимов с евреями. Среди аргументов было: что они поселились в Крыму до еврейского рассеяния и разрушения Иерусалимского Храма, то есть не находились на Святой земле в момент распятия Христа – и, значит, непричастны к этому еврейскому греху; не признают Талмуд, который якобы требует от евреев враждебности к христианам.

Благодаря этому караимов освободили от  ограничений, наложенных на евреев в империи, их перестали именовать «евреи-караимы» — отдельный народ.

Судьбоносное значение этого заключения, достигнутого, в основном, стараниями, изысканиями и дипломатическими талантами Фирковича, стало очевидно во время Второй мировой войны и  оккупации Крыма.

Немцы приняли юридическое определение караимов, утвержденное царским правительством, — и не распространяли на них антиеврейские законы Рейха. Они уничтожили все еврейское население полуострова: и ашкеназов (в Крыму были даже еврейские колхозы и сельскохозяйственные коммуны), и родственных караимам крымчаков, но караимов не тронули.

Это, конечно, осталось в национальной памяти. В начале 2000-х в ходе съемок фильма в Литве я беседовал с одним из лидеров литовских караимов в Тракае. Молодой, образованный, успешный человек, постоянный участник международных мероприятий караимов за границей. Весь его рассказ о жизни соплеменников сводился к тому, что они не евреи и никакого отношения к евреям не имеют.

Когда я его спросил об обрезании, он вообще сделал вид, что не понимает, о чем речь. Пришлось объяснять, что это такое, практически на пальцах —  парень очень удивился. Сейчас я справился у ИИ – соблюдают ли караимы обряд брит-милы? Как и следовало ожидать – да: это норма из Торы, а не Талмуда, который они не признают. Молодой человек просто Ваньку валял ради подтверждения главной идеи. Не осуждаю – национальный инстинкт самосохранения…

Охотник за рукописями

Фиркович смог спасти свой народ от истребления за счет отделения его от евреев. Но он же спас от забвения, возможно, больше всех в мире древних еврейских рукописей. Охотился за ними по всему миру. Обладая фантастическим чутьем, отыскивал эти сокровищницы в самых неожиданных местах. Выкупал, выменивал, выпрашивал, не гнушался и обманом – для одержимого коллекционера это не грех. Он был чрезвычайно изобретателен в своих поисках, и ему способствовала удача.

Процитирую из книги:

«В 1862 году Императорская Публичная библиотека приобрела за 120 000 рублей рукописи, которые хранились у Фирковича. Деньги это были баснословные! Выплачены они были по указу Александра II из средств Императорского двора и к бюджету Библиотеки отношения не имели» В сноске автор указывает, что весь бюджет Библиотеки на новые приобретения в те годы не превышал 10 000 рублей. А тут – с поистине царской щедростью за одну еврейскую коллекцию в 12 раз больше.

По договору, сумма должна была выплачиваться в несколько этапов, но даже тех денег, которые Фиркович получил сразу, хватило ему на то, чтобы осуществить свои самые заветные планы. Он давно собирался посетить места, где эти древние рукописи создавались, — Ближний Восток. А теперь – мог!

И осенью 1863 года Авраам Фиркович с женой, сыном и внуком отправился в это долгожданное путешествие. Из Одессы они отплыли в Стамбул, оттуда – в Яффо, чтобы  добраться в Иерусалим. Оставшийся в Петербурге зять должен был получить и прислать сюда следующий транш выручки от коллекции.

Коллекционеру уже 76, но он не собирается сидеть без дела в ожидании денег. Теперь у него достаточно средств и для безбедной жизни в святом городе, и для покупки новых рукописей.

Фиркович едет в Алеппо, покупает много рукописей, изучает один из древнейших списков Торы, который потом назовут Алеппский кодекс.

Возвращается в Иерусалим. Ему предстоит еще пять месяцев ждать денег от зятя. Но просто ждать – не в его характере. Он встречается с только что вернувшимся из Йемена коллекционером и торговцем древних книг Яаковом Сапиром. Покупает рукописи и у него. Два профессионала, хотя они и конкуренты, обсуждают, где еще стоит  поискать манускрипты.

Так Фиркович сосредотачивает внимание на старинной караимской общине в городе Хит в 200 км от Багдада. Некогда это был процветающий город с оживленной торговлей, богатой кенисой (так караимы называют бейт-кнессет – синагогу). Но теперь все приходит в упадок. Молодежь, едва оперившись, устремляется в Багдад, община стареет. Того и гляди исчезнет совсем.

Никто не знает, какие богатства хранятся в пространстве между стен этой кенисы – в генизе (место, где складируют священные книги, пришедшие в негодность, до того, как предать их земле. – В.Б.). Можно лишь предположить, что богатства там немалые – община древняя, в прошлом состоятельная, было кому заказать переписку святых книг, а город отдаленный, настоящие охотники за манускриптами до него не доберутся, так что с упадком кенисы все там и пропадет…

И тогда Фиркович пишет письмо единоверцам в Хит. По этому письму, обнаруженному Якерсоном, можно понять, какой изобретательностью обладал великий коллекционер, каких успехов мог бы добиться, занимайся он не книгами, а более практичными вещами.

Написал, что наслышан о свитках, имеющихся у них. Предположил, что большинство членов общины — пожилые люди, как и он сам, в их возрасте трудно читать святое писание по старым пожелтевшим свиткам с выцветшими чернилами. Лукавил, конечно, — Бог наградил его отменным здоровьем, он и на девятом десятке не пользовался очками.

Фиркович рассказал, что располагает замечательно изданными в Лондоне и Петербурге  печатными книгами святого писания. И может прислать их им взамен на истертые свитки, хранящиеся в их генизе. То есть он ничего не просил – наоборот, стремился помочь. И караимы из Хита с благодарностью приняли его щедрое предложение. Так Фиркович практически задаром пополнил непроданную часть своей коллекции уникальными свитками.

И это было далеко не единственное его приобретение за время пребывания в Иерусалиме в ожидании денежного перевода. Он отправился в Сихем (Шхем сегодня), где за две недели так сблизился с лидерами общины самаритян, потратив на них некоторую часть денег, полученных от русского царя, что смог вывезти практически все их древние свитки. Так в его собрании возникла Самаритянская коллекция, которая стала сенсацией в мире востоковедов, а самим самаритянам для изучения своего культурного наследия пришлось ездить в Петербург, когда это стало возможным.

Круговорот Махзора

 

Некоторые памятники еврейской письменности были спасены и сохранены для нас, благодаря  обстоятельствам, которые вполне можно отнести к чудесам.

В Национальной библиотеке Израиля целый зал уделен экспозиции Вормсского махзора – иллюстрированного праздничного молитвенника XIII века. Это древнейший и один из важнейших памятников ашкеназской культуры. Интересен не только самим текстом и оригинальными иллюстрациями, но и рукописными заметками на полях, свидетельствующими о событиях в жизни общины. Среди них – первые дошедшие до нас тексты на языке идиш.

Вормсский махзор на экспозиционном стенде в Национальной библиотеке Израиля. Фото автора

Вормс — небольшой (сейчас в нем менее ста тысяч жителей), но весьма древний город на западе Германии. В нем сформировалась одна из первых еврейских общин на германских землях. Ее не раз вырезали добрые соседи – и в 1096 году, во время Крестовых походов, и в 1348-м – во время эпидемии чумы, спасаясь от которой немцы задолго до Гитлера превратили свои города в «юденфрай». Но евреи возвращались в любимый город.

И когда их неутомимые соотечественники в очередной раз взялись избавиться от них, они там были. На иврите это называется «махзор», что означает повторяющийся цикл, кругооборот. Так что 9 ноября 1938 года, когда всю Германию накрыла «Хрустальная ночь», местным нацистам и народным энтузиастам в Вормсе было чем и кем заняться. Среди прочего они подожгли синагогу, возведенную  в 1034 году, — первую каменную синагогу в Германии. Может, потому и не сгорела до конца через 900 лет – слишком добротно строили.

Так что на следующее утро муниципальному чиновнику, возглавлявшему управление культуры города, было, куда прийти с первой инспекцией для выяснения ущерба.

Наверняка он руководствовался не любопытством, а выполнял инструкцию. Мало кто знает, но буквально через три дня после Хрустальной ночи власти Рейха, по инициативе рачительного рейхсминистра Геринга, специальным указом наложили на еврейскую общину Германии контрибуцию в размере 1 млрд рейхсмарок для возмещения ущерба от учиненного ими погрома. Издевательство и кураж были не издержками, а сутью нацистского режима, он проявлял в них немалую креативность и последовательсть. Так что властям на местах следовало установить действительные размеры урона еврейского имущества.

Однако в данном случае (и здесь я перехожу к истории, раскопанной и рассказанной профессором Якерсоном. – В.Б.) имелся и существенный дополнительный мотив.

Этот 46-летний чиновник – доктор Фридрих Вильгельм Йозеф Мария Иллерт – не только по должности руководил культурными учреждениями города, курировал местную библиотеку, музей и архив. Он был страстным краеведом и горячим патриотом родного города. Детально знал его историю и все достопримечательности.

Одной из них был Вормсский махзор. Иллерт воспринимал его не как еврейскую святыню, а как одну из главных рукописных жемчужин Германии. Национальное достояние, городскую реликвию. Потому он и примчался поутру в древнюю синагогу, когда запах гари еще не выветрился после ночного пожара. Но никаких следов знаменитого Махзора там  не было.

Чиновник ушел ни с чем. И все же отыскать пропавшее сокровище судьба доверила именно ему.

Через пять лет, в 1943 году, его вызвали в гестапо соседнего города Дармштадта. Не на допрос, а для вопросов. Гестаповцы искали специалиста по оценке древних рукописей и документов. Доктор Иллерт  показался им подходящим экспертом.

Доктор Иллерт. Фото из книги С. Якерсона

Его привели в княжеский дворец в Дормштадте, где в одном из подвалов хранилось множество рукописей и документов, изъятых нацистами у евреев. Что из них какую ценность представляет, гестаповцы определить не могли, поэтому и позвали этого книжного червя — архивариуса Вормса. Хотя иврита Иллерт не знал, он быстро сообразил, что в этих подвальных залежах находится архив вормсской общины. И среди других книг и свитков был тот самый Махзор. Оба тома – целым-целехонькие.

Начальнику гестапо Иллерт сказал, что не может разбираться с древней книгой в этом подвале и попросил перевезти ее поближе к его рабочему месту – в городской архив Вормса. Получил согласие. Но, зная, с кем имеет дело, остерегался, что в любой момент шеф гестапо может передумать – и потребовать самую ценную находку обратно. Он решил перепрятать фолиант. И, рискуя многим, перенес Махзор (а это две громадные книги) в кафедральный Собор – главную достопримечательность Вормса: здесь разворачивались события одного из ключевых эпизодов «Песни о Нибелунгах». Так что сюда гестаповцы не станут наведываться с обысками, когда им вздумается.

Доктор Иллерт решил, что нашел для еврейской реликвии самое надежное место. Но когда в конце войны начались массированные бомбардировки союзниками германских городов, оно оказалось самым уязвимым: собор был прекрасным ориентиром для английских и американских летчиков. И нацистский чиновник перепрятал еврейский фолиант в пригороде. Так что этот этап спасения Махзора более-менее ясен.

Но как он вообще уцелел в погроме Хрустальной ночи? Этот вопрос, пишет Якерсон, мучил его многие годы. И нашел ответ. Он заключается в одном немецком слове – Ordnung, — а вернее, в понятии, обозначаемом этим словом. Немцы очень упорядоченная нация, они соблюдают порядок во всем – даже в злодействах и варварстве, которые сами учиняют.

Нацисты тщательно готовили погром  Хрустальной ночи – и позаботились о том, чтобы заранее вывезти из предназначенных к разрушению синагог наиболее ценные вещи.

Иллерт не знал об этом, потому что не входил в число посвященных: не был связан со спецслужбами, не состоял даже в нацистской партии. К расправе над евреями готовили  широкие народные массы открыто, но организационные детали держали в тайне, делясь только со своими.

Вормсский муниципальный функционер и ученый-краевед, несмотря на довольно высокую должность и безупречное происхождение, не попадал в эту категорию. И по праву. Он был слишком честен, справедлив и принципиален для этого режима. И обладал немалым мужеством, совершенно необязательным для клерка. Это проявилось не только в его противостоянии нацистам, но и после них.

«После взятия города 3-й армией США в марте 1945 года, — пишет Якерсон, —  Иллерт сообщил американцам, что Вормсский махзор сохранился. Через несколько дней два офицера армии Соединенных Штатов появились в его кабинете с ордером от военного коменданта города, разрешающим им получить Махзор для дальнейшей передачи Еврейскому музею в Нью-Йорке. Но Иллерт отказался выдать рукопись. Для него она являлась прежде всего культурным достоянием Вормса и должна была оставаться в нем».

Лишь представьте, какой силой духа должен был обладать чиновник только что побежденной страны, чтобы так вести себя в отношении представителей армии победителей. Да еще и знающий, как поступали сами немцы, столкнувшись с неподчинением властей оккупированных территорий.

И это был не единственный случай, когда он устоял перед нажимом победителей из-за еврейского наследия. В декабре французские оккупационные власти, под контроль которых попал Вормс, потребовали от муниципалитета полного отчета о состоянии еврейского имущества и возвращения его.

Иллерт заявил, что готов вернуть Махзор только его настоящим владельцам – еврейской общине Вормса.

Но возвращать было некому – евреев в городе не осталось.

Только благодаря тому, что уже возникшее Государство Израиль включило Вормсский махзор в перечень еврейского имущества, подлежащего репарации за Холокост от ФРГ, эта реликвия после ряда судебных процессов в Германии и у нас оказалась в Национальной библиотеке Израиля в Иерусалиме.

Пожалуй, никто из посетителей этого Храма книги не пропустит зал, где представлена эта реликвия. На мой взгляд, ее экспозиция – шедевр музейного дизайна. Говорю это как брат архитектора, создавшего немало интерьеров известных музеев, — того самого, что когда-то отговорил меня соваться на Восточный.

Агада мусульманского  праведника

История Вормсского махзора – далеко не единственный пример того, как выдающиеся еврейские рукописи были спасены, благодаря мужеству и изобретательности неевреев. Спасителям книг не принято присваивать звание Праведников народов мира, как за спасение людей. Но бывали случаи, когда это совпадало.

Нацисты безжалостно и одержимо насаждали варварство, уничтожали целые народы, разрушали города и страны. Это было частью их идеологии, военной и геополитической стратегии. Однако  в ходе осуществления ее не забывали о соблюдении своего меркантильного интереса – старались не только убить и разрушить, но и ограбить. Их забота о сохранении и присвоении самых ценных еврейских древностей, так трогательно проявленная накануне Хрустальной ночи (в частности, в Вормсе), была не эпизодом, а отражением целенаправленной политики.

Когда Германия в апреле 1941 года захватила Югославию, она, опираясь на хорватских коллаборационистов усташей,  провозгласила марионеточное Независимое государство Хорватия (НГХ). Независимость его заключалась в беспрекословном и ревностном выполнении приказов немецкой администрации НГХ. У главы ее, генерал-майора Иоганна Фортнера, который одновременно был командиром 718-й пехотной дивизии Вермахта, дислоцированной в Сараеве, в первые дни оккупации наверняка было немало дел и забот, связанных со становлением новой власти в только что захваченной стране с разношерстным и, в основном, враждебно настроенным населением.

Тем не менее одним из первых городских учреждений, которые он посетил, был местный музей. Новый хозяин города с группой офицеров СС пришел в кабинет к директору музея и потребовал выдать ему Сараевскую агаду.

Генерал действовал не по наитию. Он знал!

Страница Сараевской агады в книге С. Якерсона

Это был самый значимый и ценный раритет в сараевском музее. Агада (поясню для неместных) – сборник рассказов, благословений и песен об Исходе из Египта, который евреи традиционно читают на праздновании Песаха. Уникальность Сараевской агады (названной так по месту хранения, а не создания; создана она в XIV веке в Барселоне до изгнания евреев из Испании) заключается прежде всего в том, что в ней история Исхода представлена в сюжетных художественных иллюстрациях.

В христианской традиции библейские истории в картинках – распространенное явление. Это было обусловлено не столько эстетическими, сколько практическими соображениями. В Средние века подавляющее большинство христиан не умело читать, грамотой владели даже не все священнослужители. А у евреев уже тогда грамотность была практически стопроцентной, к тому же  существовал запрет на изображение людей и животных – во-первых, для предотвращения греха идолопоклонства, во-вторых, чтобы не уподобляться христианам с их фетишизацией икон.

Авторы Сараевской агады пренебрегли этим запретом, создав рукописную книгу удивительной красоты и изящества, не имевшую аналогов в еврейском книжном искусстве. Ясно, что собиратели и торговцы предметами древности знали о существовании этого раритета и понимали его ценность.

Так что генерал Фортнер получил верную наводку и потому примчался в музей, едва оказавшись в Сараеве.

Он потребовал от директора выдать ему Агаду. Директор вызвал главного библиотекаря и хранителя музея. Это был 53-летний правоверный мусульманин Дервиш Коркут, представитель уважаемой боснийской семьи богословов и ученых. Он был прекрасно образован, владел несколькими языками, в том числе немецким.

— А в музее этой книги нет! — сказал Дервиш на чистом немецком генералу. – Утром приехал немецкий офицер и конфисковал ее.

— Какой офицер, когда? – возмутился Фортнер. – Я никого не посылал. Как его фамилия?

— Примерно в 8:30 утра, — скромно пояснил библиотекарь. – Он не представился. Кто я такой, чтобы спрашивать фамилию у немецкого офицера?

Какой облом! Всесильный генерал наверняка корил себя, что его опередили. Надо было раньше нагрянуть в музей – замешкался.

На деле он не опоздал, а подал сигнал. Той же ночью Коркут вынес рукопись из музея, спрятав ее в штанах. И отвез в деревенскую мечеть знакомому имаму, попросив спрятать еврейскую книгу среди коранов и сборников хадисов.

Если бы имам проговорился или музейный раритет у него нашли, Дервиша наверняка ждал арест и концлагерь. Однако это уже было бы неважно, так как к тому времени он совершил гораздо более тяжкое  преступление перед оккупационной властью. Отчаянный библиотекарь не только увел из-под носа у нацистов еврейский раритет, но и спрятал у себя дома еврейскую девушку.

При депортации ее семьи в лагерь уничтожения Мира Папо сумела сбежать. Она попала на территорию музея и попросила убежища. Коркут не знал ее прежде. Но что его ждет за укрывательство еврейки, знал прекрасно. Смертью каралась вся семья. Дервиш недавно женился, у него только что родился ребенок. Тем не менее ночью он вывел беглянку из музея и привел к себе домой.

Облачил ее в мусульманскую одежду, скрывающую лицо, а соседям сказал, что привез из деревни дальнюю родственницу, чтобы она помогала жене по хозяйству, пока ребенок не подрастет. Девушка из традиционной семьи, очень скромная – с незнакомыми не общается.

Риск был немалый. Дервиш жил в городском доме, этажом выше снимал квартиру немецкий офицер.

Мира пережила в семье Коркута самое горячее время, когда оккупанты и усташи вели интенсивную охоту за сараевскими евреями. А затем ее переправили в партизанский отряд.

Она храбро и успешно воевала, участвовала в опасных операциях, партизаны ее любили, а с командиром отряда у нее возник роман, позже они поженились. Когда война закончилась, они стали вести счастливую мирную жизнь. Чета боевых партизан принадлежала к новой элите коммунистической Югославии, славное прошлое гарантировало им блестящее карьерное будущее при режиме «партизанского маршала» Тито.

Дервиш Коркут в книге С. Якерсона

Гораздо хуже сложилась послевоенная судьба Дервиша Коркута. Он не стал проявлять лояльность новой власти, так же, как когда-то не принял нацистов. А подозрения вызывал: разговаривает без почтения, интеллигент, учился за границей, связи в клерикальных кругах, занимал высокие должности при королевском режиме… Ему предъявили коллаборационизм – он ведь все время оккупации работал в музее, а значит – на немцев и усташей.

Показания Миры, возможно, могли бы его спасти. Но с ней и с мужем, уже занимавшим высокий пост, провели беседу «в инстанциях», настоятельно посоветовали не мешать правосудию – им ведь есть что терять… И Мира не стала защищать своего спасителя.

Коркуту дали восемь лет строгого режима. Возможно, сидеть пришлось в страшной политической тюрьме, фактически концлагере,  – на Голом острове. Мне приходилось интервьюировать одну репатриантку из Югославии, которая провела там год, — вспоминала, как пребывание в аду. Дервиш отбыл семь лет. После освобождения вернулся в музей. Занимался, как и до отсидки,  историей меньшинств Боснии – иудеев и христиан. Он прожил до 81 года и умер в 1969-м.

А через год Мира репатриировалась в Израиль. Она обратилась в Яд ва-Шем и рассказала все, что не стала рассказывать югославскому суду при жизни Коркута. В 1994 году Дервиш и его жена были удостоены звания Праведников мира.

Благодаря этому статусу их дочь с семьей смогла спастись в Израиле во время югославской войны начала 90-х. Сараево тогда находилось в жестокой блокаде и  подвергалось массированным  обстрелам. Спасенная Коркутом Агада пережила это время в сейфе Национального банка Боснии.

В 2017 году она была включена в реестр «Память мира» ЮНЕСКО по представлению Боснии и Герцоговины. «Это единственный еврейский манускрипт, — отмечает  Якерсон, — включенный в реестр не Израилем».

Так еврейские рукописи рассказывают историю не только самих себя, не только времен, которые они пережили, но и – всех нас. Причем не только евреев, но и окружающих нас людей. И не только историю…